После начала масштабных блокировок интернета и давления на VPN‑сервисы в России открытая критика власти стала звучать даже со стороны людей, которые прежде этого избегали. Многие впервые со времени масштабного конфликта с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Ряд политических аналитиков полагают, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: курс на жесткий цифровой контроль вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов говорить о нарастающих проблемах у российской системы власти накопилось немало. Общество уже привыкло к постоянному росту ограничений, но в последние недели новые запреты вводятся настолько стремительно, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. При этом они все чаще затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия жители страны освоили удобную цифровую инфраструктуру: множество услуг и товаров стало доступно быстро и относительно качественно. Даже военные ограничения поначалу мало влияли на этот комфорт: заблокированные зарубежные соцсети не были массовыми, популярные сервисы обходили через VPN, а пользователи спокойно мигрировали из одного мессенджера в другой.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться за считаные недели. Сначала последовали продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой пересадить всех на государственный мессенджер MAX, а потом под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение заговорило о «цифровом детоксе» и пользе живого общения, но подобная риторика с трудом находит отклик у общества, давно живущего в онлайн‑среде.
Политические последствия происходящего до конца не ясны даже внутри самой власти. Инициатива жесткого закручивания «цифровых гаек» исходит от ФСБ, при этом политического сопровождения у курса нет, а многие исполнители относятся к новым запретам критически. Над всем этим — президент, который одобряет запретительную политику, не вдаваясь в технологические тонкости.
В итоге стратегия форсированных ограничений в интернете сталкивается с тихим саботажем на нижних этажах власти, вызывает открытую критику даже среди лояльных комментаторов и раздражает бизнес, местами порождая панику. Масштабные сбои в работе сервисов только усиливают общее недовольство: то, что еще вчера было рутинным действием, вроде оплаты банковской картой, внезапно становится невозможным.
Для обычного пользователя картина выглядит удручающе: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, связь пропадает, VPN постоянно «падает», банковской картой не заплатить, деньги из банкомата не снять. Сбои устраняют, но ощущение уязвимости остается.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос не в том, сможет ли власть добиться нужного результата, а в том, как провести голосование без сбоев в условиях, когда информационный нарратив ускользает из рук политического блока, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений контролируются силовыми структурами.
Кураторы внутренней политики действительно заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Но последние годы они выстраивали инфраструктуру влияния именно в Telegram, с его отлаженными информационными сетями и установившимися правилами игры. Практически вся электоральная и значительная часть политической коммуникации происходила в этом сервисе.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб, включая всю политико‑информационную активность, тесно связанную с коммерческими интересами. Для чиновников переход в госмессенджер означает не просто координацию с силовыми органами, но и резкий рост собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Усиление влияния силовиков на внутреннюю политику — процесс не новый. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не спецслужбы. Там, при всей настороженности к иностранным сервисам, раздражены тем, как именно ведется борьба с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять ситуацией. Решения, которые формируют отношение общества к власти, все чаще принимаются в обход политического блока. Дополнительную неопределенность вносит и туманность военных планов в Украине, а также внешнеполитические маневры руководства страны.
В таких условиях готовиться к выборам сложно: в любой момент новый сбой связи или очередная блокировка могут резко изменить общественные настроения. Неясно и то, будет ли голосование проходить в обстановке относительного затишья или на фоне эскалации. В результате акцент постепенно смещается в сторону жесткого административного принуждения, а идеологическая работа и выстраивание нарратива отходят на второй план. Соответственно, снижается и политический вес тех, кто отвечал за эту сферу.
Затянувшийся вооруженный конфликт дал силовым структурам новые возможности проталкивать выгодные им решения под широкой формулировкой «обеспечение безопасности». Но все чаще эта линия проводится в ущерб конкретной, ежедневной безопасности — жителей прифронтовых территорий, бизнеса, чиновников среднего звена.
Во имя цифрового контроля под угрозу ставятся жизни людей, которые вовремя не получают оповещения об обстрелах, возникают трудности у военных, зависящих от стабильной связи и обмена информацией, страдают малые предприниматели, чьи продажи и реклама завязаны на интернет. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов — ключевой элемент сохранения режима — оказывается вторичной по сравнению с установлением полного контроля над онлайн‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация: расширение государственного контроля ради борьбы с гипотетическими угрозами усиливает ощущение незащищенности не только в обществе, но и у отдельных фрагментов самой элиты. После нескольких лет войны в системе фактически не осталось противовеса ФСБ, а роль президента все больше напоминает позицию наблюдателя, который санкционирует действия «профессионалов», не вникая в детали.
Публичные заявления главы государства демонстрируют, что силовые структуры получили «зеленый свет» на дальнейшее ужесточение цифровой политики. Одновременно эти же заявления показывают, насколько далеким он остается от технических и организационных нюансов происходящего и не стремится их постигать.
Кто кого: элита против силовиков
При всем доминировании силового блока российский политический режим институционально во многом сохраняет довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы страны после перераспределения полномочий. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и зачастую вопреки их интересам.
Это подталкивает силовые структуры к дальнейшему ужесточению. Сопротивление элиты провоцирует еще более жесткий ответ и усилия по перестройке системы под нужды силовиков. Публичные возражения даже со стороны проверенных лоялистов, вероятнее всего, будут встречены новыми репрессивными мерами.
Далее встает вопрос: приведет ли это к еще более серьезному внутриэлитному сопротивлению и смогут ли силовые структуры с ним справиться. Неопределенности добавляет растущее ощущение, что страна управляется уже немолодым лидером, который не видит четкого пути ни к миру, ни к победе, слабо представляет себе реальные процессы в государстве и все меньше склонен вмешиваться.
Прежнее преимущество руководителя заключалось в представлении о его силе. Если образ силы растворяется, он становится не нужен никому, включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную фазу.
