«Интернет — это уже базовая потребность». Как блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

Сильнее всего нынешние ограничения в российском интернете ощущают подростки. Для них сеть — это не дополнительная опция, а базовая инфраструктура для общения, учебы, развлечений и планирования будущего. Подростки из разных городов России рассказывают, как постоянные блокировки, «белые списки» и отключения мобильного интернета влияют на их повседневную жизнь и какие чувства это вызывает.

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Постоянно присутствует чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно из‑за неопределенности: непонятно, что еще отключат и как это скажется на жизни. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодого поколения. Принимая подобные меры, они сами подрывают собственный авторитет в глазах подростков.

Когда объявляют воздушную тревогу, на улице пропадает мобильный интернет — невозможно связаться с близкими. Я пользуюсь одним альтернативным мессенджером, который работает на улице, но некоторые устройства начали помечать такие приложения как потенциально опасные, и это тоже пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться — просто потому, что это хоть какой‑то стабильный канал связи.

Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить — чтобы открыть VK, снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение раздражает, а теперь еще начали блокировать сами VPN, поэтому приходится постоянно искать новые сервисы.

Отдельная проблема — видеоплатформы. Я выросла на YouTube, это был мой главный источник информации. Когда начали замедлять его работу, казалось, будто у тебя отнимают часть жизни. Я все равно продолжаю смотреть там ролики и получать информацию через разные обходные способы и через мессенджеры.

С музыкальными сервисами ситуация похожая. Дело не только в блокировке приложений, но и в исчезновении отдельных треков из‑за действующего законодательства. Приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь чаще открываю SoundCloud или ищу способы оплачивать зарубежные стриминговые платформы.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно когда в сети остаются только сайты из «белых списков». Однажды у меня даже не открывался «Решу ЕГЭ».

Очень сильно расстроило, когда перестал нормально работать Roblox. Многим было непонятно, как теперь туда заходить, а для меня это был важный инструмент социализации. Я нашла там друзей, но после ограничений нам пришлось общаться уже только через мессенджер. Даже с VPN Roblox работает плохо.

При этом сказать, что информации стало принципиально меньше, не могу — при желании все равно удается найти нужный контент. Нет ощущения, что медиаполе стало полностью закрытым. Наоборот, сейчас в лентах TikTok и Instagram стало больше людей из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был замкнут сам на себе, то теперь я все чаще вижу ролики, например, из Франции или Нидерландов. Похоже, люди стали целенаправленно искать зарубежный контент. Сначала было много непонимания, а теперь появляется все больше разговоров о мире и попыток выстроить нормальное общение.

Для моего поколения обход блокировок — базовый навык. Все используют сторонние сервисы и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы даже обсуждали с друзьями, где будем держать связь, если заблокируют вообще все, — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению проще перейти на «разрешенный» сервис, чем осваивать обходные пути.

Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Об этом могут говорить, но переход к действиям — совсем другой уровень, тут уже появляется страх за свою безопасность. Пока разговоры остаются просто разговорами, опасность почти не ощущается.

В школе нас не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Я уже устанавливала это приложение однажды, чтобы получить результаты олимпиады. Указала там вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Если придется использовать её снова, постараюсь максимально ограничить объем передаваемой информации. Сам интерфейс вызывает ощущение небезопасности — в том числе из‑за обсуждений о возможной слежке.

Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что впереди только новые ограничения. Все чаще говорят о возможной полной блокировке VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет сложнее. Вероятно, тогда придется переходить на VK, обычные SMS или какие‑то новые приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и читать разные медиа. Люблю познавательный контент, интервью, документальные форматы. Даже в нынешних условиях, как мне кажется, можно реализоваться в профессии — в журналистике много направлений, не обязательно связанных с политикой.

Пока думаю, что буду жить и работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Возможно, если случится какой‑то масштабный мировой кризис, мысли о переезде станут реальнее. Сейчас же кажется, что к ситуации можно адаптироваться. Для меня важно хотя бы то, что появилась возможность об этом говорить вслух — обычно такой возможности нет.

Телеграм для меня — центр повседневной жизни: там и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом сказать, что нас полностью «отрезали» от интернета, нельзя — все так или иначе научились обходить блокировки. Этому уже научились и школьники, и учителя, и родители. Обход стал рутиной. Я даже думал развернуть собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних VPN, но пока не дошел до этого.

Тем не менее ограничения постоянно ощущаются. Например, чтобы послушать музыку на SoundCloud, нужно сначала включить один сервер, потом другой. А потом, если нужно зайти в банковское приложение, VPN приходится отключать: оно с ним не работает. В итоге весь день проходишь в режиме дерганья переключателей.

С учебой тоже возникают сложности. У нас в городе интернет на улице отключают почти каждый день, и в такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах в мессенджере, там же выкладывают расписание, но когда приложение начинает «падать», нормально учиться становится сложно. В итоге можно получить плохую оценку просто потому, что ты не видел задание.

Самое странное — официальные объяснения. Нам говорят, что ограничения вводятся ради борьбы с мошенниками и ради безопасности пользователей. Но новости сообщают, что мошенники прекрасно чувствуют себя и в «разрешенных» сервисах. Непонятно, где логика. Бывает, что представители местных властей прямо говорят: «Вы слишком мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это только усиливает раздражение.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться почти безразлично. С другой — постоянная необходимость включать VPN, прокси и прочие обходные инструменты, чтобы просто написать другу или поиграть, все равно злит.

Тяжелее всего в моменты, когда понимаешь, что тебя постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — теперь связаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты чувствуешь не только бытовые неудобства, но и настоящую изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок в конце марта, но участвовать не собирался. Похоже, многие испугались — ничего заметного так и не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, обходят блокировки, играют, общаются. Политика их почти не интересует. У многих ощущение, что все это «где‑то там» и «не про нас».

Будущее планирую без особого оптимизма. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбрал чисто прагматично — гидрометеорология: просто лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников боевых действий и их родственников можно просто не пройти конкурс. В итоге, вероятнее всего, потом буду зарабатывать не по специальности, а в бизнесе — через личные контакты.

О переезде задумывался раньше — представлял жизнь, например, в США. Сейчас максимум, о чем думаю, — Беларусь: ближе, дешевле, проще. Но в целом я бы хотел остаться в России. Здесь язык, знакомые коды общения, понятная среда. За границей адаптироваться в разы сложнее. Скорее всего, решился бы на отъезд только при персональных ограничениях, вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.

За последний год в стране, по моим ощущениям, стало только хуже, и впереди — дальнейшее ужесточение. Пока не произойдет какой‑то перелом «сверху» или «снизу», все будет продолжаться. Люди недовольны, обсуждают это на кухнях и в чатах, но до реальных действий почти не доходит. И я их понимаю: многим просто страшно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые другие способы обхода, жизнь изменится радикально. Это будет уже не полноценная жизнь, а существование в узком коридоре разрешенных сервисов. И все равно, скорее всего, и к этому постепенно привыкнут.

Телеграм и другие онлайн‑сервисы для нас уже не дополнительный бонус, а минимальный набор, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран. Когда они спрашивают про российскую реальность — в том числе про интернет‑ограничения, — становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и почему ради каждого приложения нужно делать дополнительные действия.

За последний год ситуация стала заметно хуже. Особенно это ощущается, когда на улице отключают интернет — тогда не работают не отдельные приложения, а вообще ничего. Просто выходишь из дома — и у тебя нет связи. На всё уходит больше времени. Что‑то не подключается с первого раза, приходится переходить в VK или другие соцсети, но не у всех моих знакомых есть аккаунты где‑то еще, кроме мессенджера. В результате, как только уходишь из дома, привычное общение часто обрывается.

Все обходные инструменты — VPN, прокси и прочее — тоже не всегда работают стабильно. Иногда есть буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать по учебе или переписке, — включаешь VPN, а он не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Подключение VPN уже стало полностью автоматическим действием. Его можно быстро включить прямо из панели, не открывая само приложение. Я часто даже не замечаю, как это делаю: просто нажимаю и всё. Для телеграма у меня настроены разные прокси и сервера: сперва проверяю, какой из них работает, если нет подключения — отключаю и переключаюсь на VPN.

Автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играли в Brawl Stars, и её тоже отключили. На iPhone я настроила отдельный DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю DNS — и только потом запускаю игру.

Для учебы блокировки особенно болезненны. На YouTube огромное количество обучающих видео, а мой VPN поначалу с ним плохо работал. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад, часто включаю лекции фоном. Обычно делаю это с планшета, но там всё либо очень долго грузится, либо не грузится вовсе. Вместо того чтобы сосредоточиться на теме, ты думаешь, как вообще добраться до нужного материала. На российских аналогах вроде RuTube нужных мне видео просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги на YouTube, в том числе про путешествия. Люблю американский хоккей. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций — только записи. Сейчас появились люди, которые ловят зарубежные трансляции и переводят их на русский, так что смотреть стало немного проще, пусть и с задержкой.

Молодые люди, как правило, разбираются в обходе блокировок лучше, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста иногда трудно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN тем более. Мои родители сами не горят желанием этим заниматься: мама просто просит меня всё настроить. Среди ровесников уже почти все знают, как обходить запреты: кто‑то пишет свои скрипты, кто‑то пользуется советами друзей. Взрослые не всегда готовы тратить время на это: если информация нужна — они просят помочь детей.

Если завтра перестанет работать вообще всё, это радикально изменит мою жизнь. Это выглядит как страшный сон. Не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, особенно из дальнего зарубежья. С кем‑то из соседних стран ещё можно что‑то придумать, но если человек живёт, скажем, в Англии, — вариантов связи без нормального интернета почти не останется.

Трудно сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки. С одной стороны, могут заблокировать еще больше сервисов и инструментов, и тогда будет тяжелее. С другой — наверняка появятся новые способы обхода. Раньше мало кто думал о массовом использовании прокси, а теперь это обычная практика. Главное, чтобы находились люди, которые придумывают новые решения.

Я слышала про протесты против блокировок в марте, но ни я, ни мои друзья участвовать в них не собирались. Нам еще учиться, многим — жить здесь всю жизнь. Есть страх, что один неправильно сделанный шаг потом закроет множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь примеры ровесников, которые после участия в акциях вынуждены уезжать в другую страну и там начинать всё с нуля. Плюс ответственность перед семьей никуда не исчезает.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хотела бы пройти в России. Очень хочется хотя бы какое‑то время пожить в другой стране — интересно узнать, как это: жить по‑другому. Понимаю, что на практике все может оказаться гораздо сложнее, но желание остается с детства.

Хотелось бы, чтобы в России изменилась ситуация и с интернетом, и в целом. Люди не могут относиться к войне спокойно, особенно когда туда уходят их близкие.

Снаружи может казаться, что интернет отключают «по техническим причинам», но по тому, какие именно сервисы оказываются недоступны, становится ясно: это попытка ограничить обсуждение проблем. Бывают моменты, когда просто думаешь: как всё плохо. Мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, в каком направлении двигаться дальше. Порой кажется, что, если ничего не изменится, через несколько лет мы будем общаться голубями. Потом всё‑таки возвращается мысль, что это должно когда‑нибудь закончиться.

В быту блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN — один за другим переставали работать. Выходишь гулять, хочешь включить любимую музыку, а в российском сервисе некоторых треков просто нет. Чтобы их послушать, приходится запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь просто лень.

С общением пока удается справляться. С частью знакомых мы перешли на переписку во VK. Раньше я практически не пользовалась этой соцсетью, потому что не застала её «золотой век». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: заходишь — и в ленте всплывает случайный и часто довольно жесткий контент.

На учебе блокировки тоже сказываются. Когда на уроках литературы пользуемся онлайн‑книгами, они часто просто не открываются. Приходится идти в библиотеку, искать печатные издания — учебный процесс моментально замедляется. Доступ к части образовательных материалов стал заметно сложнее.

Особенно пострадали дополнительные онлайн‑занятия. Наши преподаватели часто бесплатно занимались с учениками через мессенджеры. В какой‑то момент всё развалилось: встречи отменялись, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз появлялось новое приложение, в том числе малоизвестные иностранные мессенджеры. В итоге у нас параллельно работают три чата — в Telegram, WhatsApp и VK. Приходится постоянно проверять, какое приложение в данный момент доступно, чтобы просто уточнить домашнее задание или узнать, будет ли занятие.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список обязательной литературы, оказалось, что большинство авторов — зарубежные теоретики XX века — почти недоступны в легальном онлайн‑формате. В «Яндекс Книгах» их нет, в других крупных сервисах — тоже. Купить можно разве что на маркетплейсах или у частников по сильно завышенным ценам. Недавно увидела новости, что из продажи могут убрать популярного современного автора, которого я как раз собиралась читать. Теперь даже не понимаешь, успеешь ли купить книгу, пока её окончательно не убрали с полок.

Основное время в интернете я провожу на YouTube. Смотрю стендап‑комиков и авторов, у которых, кажется, сейчас только два пути: либо они получают клеймо «иностранного агента», либо переходят на российские видеоплощадки. Те, кто полностью ушёл на отечественные платформы, для меня фактически исчезли — я принципиально их не смотрю.

У моих ровесников обычно нет проблем с обходом блокировок. Кажется, подростки младше нас разбираются в технических обходах еще лучше. Когда в 2022 году впервые ограничили TikTok, многие ставили специальные модификации — младшие школьники делали это спокойно. Мы, в свою очередь, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем, как всё работает. Им без пошаговой демонстрации трудно.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он внезапно перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на более сложные шаги — поменяла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, указывала вымышленные адреса. Скачивала новые VPN, но со временем и они переставали подключаться. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — она пока держится, но серверы приходится постоянно менять.

Самое неприятное — осознание, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться почти в бесполезный предмет. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить действительно всё.

Если VPN окончательно перестанут работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я вижу благодаря этим сервисам, занимает огромную часть моей жизни — и так у многих. Это не просто развлечения: это возможность общаться, понимать, как живут люди в других странах, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаёшься в маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и ничего больше.

Если всё‑таки наступит момент, когда любые обходы станут невозможны, почти все, вероятно, перейдут во VK. Очень не хочется оказаться в ситуации, когда единственный вариант общения — государственный мессенджер, который воспринимается как крайняя мера.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами для того, чтобы понять, кто выйдет на улицу и кого потом взять «на заметку». В моем окружении большинство — несовершеннолетние, поэтому почти никто не рассматривает участие в акциях. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — из‑за соображений безопасности, хотя иногда очень хочется высказаться. При этом недовольство слышишь каждый день, просто у людей нет веры, что митинги реально что‑то изменят.

Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я в такие моменты теряюсь и не понимаю, откуда это: влияние семьи или усталость, которая выливается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — часто вижу, что человек уже не готов пересматривать свои взгляды. Аргументы, которые слышу, кажутся слабыми. Грустно наблюдать, как людям навязывают определенную картину мира, и они больше не пытаются увидеть, как всё устроено на самом деле.

Думать о будущем очень трудно. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Теперь постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже почти не работает: они жили в другое время и многие сами не знают, что советовать сейчас.

О учебе за границей думаю каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, нарастающие запреты, резонансные статусы и отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают видеть полную картину, что‑то скрывают. В то же время страшно оказаться одной в незнакомой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это романтизация, и «там» хорошо только потому, что нас там нет.

Помню, как в 2022 году я постоянно ругалась в чатах, тяжело переживая происходящее. Тогда казалось, что почти никто не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И это ощущение все больше перевешивает те вещи, за которые я люблю эту страну.

Сам по себе факт, что почти всегда нужен VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало чем‑то привычным. Но в быту это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, не работает с включенным VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но недавно я списывал информатику: отправил задание нейросети, получил часть ответа — и в этот момент отвалился VPN, поэтому остальной код не загрузился. Пришлось искать другой сервис, который работает без VPN. Иногда не получается связаться с репетиторами, но иногда я и сам этим пользовался — говорил, что мессенджер «не работает», и просто игнорировал сообщения.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне нужен YouTube — и для учебных видео с объяснением тем, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на VK Видео или ищу фильмы через поиск в браузере на других платформах. Могу посидеть в Instagram или TikTok. Читаю редко, но если всё‑таки беру книги, то обычно в бумажном виде или в отечественных книжных сервисах.

Из обходных инструментов я использую только VPN. Один друг установил себе альтернативное приложение мессенджера, которое работает без VPN, но я пока не пробовал.

Кажется, что активнее всего блокировки обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных соцсетях. Сейчас пользоваться VPN умеют почти все — без него сложно делать что‑то, кроме разве что игр.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно вроде бы говорили, что хотят ослабить блокировку одного из крупных мессенджеров из‑за недовольства пользователей. И правда, сложно представить, что именно такие сервисы могут всерьез «дискредитировать» государственные ценности сильнее других.

Про митинги против блокировок я, честно говоря, почти ничего не слышал. Думаю, даже если бы знал, всё равно бы не пошел: родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не особо интересно. Кажется, мой голос там ничего не решит. И как‑то странно выходить на улицу именно из‑за одного мессенджера, когда есть и более серьезные темы. Хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я читал, что без интереса к политике плохо понимаешь жизнь в собственной стране, но меня это мало трогает. Есть видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают скандалы — я не понимаю этого формата. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, как в закрытых режимах. Но лично мне всё это кажется скучным. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию и чувствую, что политика — моя слабейшая тема.

В будущем хочу заниматься бизнесом — решил так еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. До сих пор думаю так же. Насколько сейчас хорошо вести бизнес в России, я глубоко не разбирался — всё зависит от выбранной ниши. Где‑то, возможно, уже слишком высокая конкуренция.

Кажется, блокировки на бизнес влияют по‑разному. Для кого‑то даже положительно: уход крупных зарубежных брендов освободил часть рынка для местных компаний. Получится ли у них занять эту нишу, зависит от конкретных людей. А вот тем, кто зарабатывает на зарубежных сайтах и приложениях, конечно, очень непросто: жить в режиме, когда твой бизнес в любой момент может просто «обрубиться», — это постоянный стресс.

О переезде всерьез не задумывался. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что многие города в чем‑то отстают от Москвы. У нас можно заказать что‑то ночью, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и при этом более развита. Здесь мои друзья и родственники, всё понятно и привычно. Город к тому же просто красивый. Поэтому уезжать куда‑то насовсем мне не хочется.

Я начала активно интересоваться политикой в 2021 году — во время массовых акций после ареста известного оппозиционного политика. Старший брат ввёл меня в контекст, я стала следить за новостями. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных, болезненных новостей стал таким, что я поняла: если продолжу потреблять их в прежнем объеме, просто разрушу себя. В тот период мне поставили диагноз «тяжёлая депрессия».

Лет два назад я перестала тратить эмоции на действия государства. Сильно перегорела и как будто ушла в затворничество. Блокировки теперь вызывают у меня скорее нервный смех. Это выглядело ожидаемо, но всё равно кажется абсурдом. Смотрю на происходящее с разочарованием и местами даже с презрением.

Мне 17, я выросла в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был первый сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют. Телеграм, YouTube — нормальных аналогов им просто нет. Дошло до того, что заблокировали даже популярный шахматный сайт. Это уже выглядит как карикатура.

Последние лет пять в моем окружении все пользуются телеграмом, в том числе родители и бабушка. Брат живёт в Швейцарии — раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp, а теперь вынуждены искать обходные пути: скачивать прокси, модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. При этом понимаем, что подобные инструменты могут собирать и передавать данные третьим сторонам, но всё равно они кажутся безопаснее, чем полностью государственные сервисы.

Раньше я не знала, что такое прокси или DNS‑серверы, а сейчас у меня уже выработалась привычка постоянно их включать и выключать. Это не требует мыслительных усилий — просто часть рутины. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход ограничений.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Например, раньше чат класса был в телеграме, а теперь его перенесли во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться в Discord, но затем это стало почти невозможно: приходилось переходить на другие платформы. Zoom еще работает более‑менее, а вот некоторые отечественные видеосервисы постоянно лагают — заниматься тяжело. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас работаю в Google‑документах, тоже через обходные настройки.

Я заканчиваю 11 класс, поэтому развлекательного контента смотрю не так много. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться. Для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю ролики на YouTube — для этого использую специальную программу на ноутбуке. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, мне нужен VPN.

В моем возрасте почти все уже умеют обходить блокировки. Это воспринимается так же естественно, как умение пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, хотя некоторым взрослым откровенно лень — они предпочитают довольствоваться ограниченным набором сервисов.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на достигнутом. Остается слишком много западных сервисов, которые теоретически можно блокировать дальше. Создается впечатление, что кому‑то нравится усиливать дискомфорт граждан, и этот процесс уже стал самоцелью.

Я слышала про анонимное движение, которое призывало протестовать против блокировок, но доверия оно у меня не вызывает: громкие заявления о «согласованных митингах» в итоге не подтвердились. Зато на фоне этого появились другие активисты, которые пытаются согласовать свои акции официально — и сам факт таких попыток кажется важным.

Мы с друзьями собирались пойти на протест в конце марта, но всё запуталось: мероприятия переносили, согласования срывались. Кажется, добиться официального разрешения на митинг у нас почти нереально. Но даже пробные шаги важны — это хоть какая‑то попытка заявить о себе.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, так же, как мой партнёр и большинство близких друзей. Это не просто интерес к политике, а желание хоть что‑то сделать. Понимая, что один митинг систему не изменит, всё равно хочется показать, что тебе не всё равно.

Будущего в России, честно говоря, для себя не вижу. Я очень люблю эту страну — культуру, язык, людей, привычный уклад. Но понимаю, что, если в ближайшие годы ничего не изменится, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Не хочу жертвовать собственным будущим только из‑за привязанности к родине. Одна я ничего не изменю, а у многих людей, к сожалению, очень высокая степень пассивности, и это понятно: риски огромны, а протесты у нас — это не то же самое, что в европейских странах.

Планирую поехать в магистратуру в Европу, пожить там какое‑то время. Если здесь ничего не сдвинется, возможно, останусь за границей надолго. Чтобы у меня появилось желание вернуться, нужна смена власти и чёткий поворот к свободе. Сейчас мы всё ближе подходим к авторитарной модели, и это ощущается ежедневно.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться, что за случайную фразу или жест придётся отвечать перед законом. Не бояться обнять подругу на улице так, чтобы кто‑то не решил, будто мы «пропагандируем что‑то запрещённое». Всё это ужасно бьёт по психике, особенно когда она и без того не в лучшей форме.

Истории этих подростков почти из всех крупных регионов страны перекликаются между собой. Постоянные блокировки сервисов, нестабильный мобильный интернет, переключения между VPN, прокси и DNS‑серверами стали для молодого поколения привычной рутиной. Для них обход цензуры — такой же базовый навык, как умение пользоваться смартфоном.

Но за технической адаптацией стоит другое — устойчивое чувство тревоги и неопределенности. Ребята рассказывают, как ограничения мешают учебе, ломают привычные форматы общения и ставят под вопрос планы на будущее. Кто‑то продолжает строить жизнь в России, кто‑то задумывается о переезде и учебе за границей. Почти все говорят о страхе перед любыми открытыми действиями протеста и одновременно — о внутреннем несогласии с происходящим.

Для многих из них интернет — единственное окно в мир, где можно увидеть, как живут люди в других странах, и почувствовать себя частью чего‑то большего, чем узкий круг «дом — учеба». Именно поэтому перспектива полной изоляции кажется не просто технической проблемой, а угрозой самой возможности нормальной жизни.