К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные IT‑корпорации формально почти не пострадали от санкций и боевых действий, но отрасль сильно изменилась: многие квалифицированные специалисты уволились и уехали, а те, кто остался, наблюдали за поэтапными блокировками десятков сервисов — от соцсетей до развлекательных платформ — и отключениями связи в приграничных регионах.
В 2026 году государство еще сильнее ужесточило интернет‑политику: началось тестирование «белых списков», был заблокирован популярный мессенджер и значительная часть VPN‑сервисов, включая те, которыми пользовались российские разработчики. Пять работников IT‑сферы из московских компаний рассказали, как новые ограничения повлияли на их работу и личную жизнь.
В тексте используется ненормативная лексика. Имена собеседников изменены в целях безопасности.
«Чувствую, будто на меня опустилась серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами общались в заблокированном теперь мессенджере. Формально рабочая переписка должна вестись по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, постоянно возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с привычным мессенджером, нас в срочном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но обязательного распоряжения вести коммуникацию только там до сих пор нет. При этом нам запретили обмениваться в этом мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы: его признали недостаточно защищенным, без гарантии тайны связи и безопасности данных. Абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения доставляются с большим лагом, функционал урезан: есть обычные чаты, но нет удобных каналов, нельзя увидеть, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение заметно тормозит: иногда клавиатура закрывает половину чата, и последние реплики просто не видны.
Сейчас коммуникация в компании выглядит хаотично. Старшие по возрасту коллеги предпочитают общаться через почтовый клиент, что очень неудобно. Большинство сотрудников продолжает пользоваться блокируемым мессенджером. Я тоже осталась там и вынуждена постоянно переключаться между VPN‑сервисами: корпоративный VPN не поддерживает доступ к нужному приложению, поэтому для общения с коллегами приходится включать личный, зарубежный.
Разговоров о том, чтобы официально помогать персоналу обходить блокировки, я не слышала. Напротив, ощущается тенденция к максимальному отказу от запрещенных ресурсов. Коллеги относятся к тому, что происходит, иронично: демонстрируют скорее «еще один странный эксперимент», чем тревогу. Меня это очень деморализует. Кажется, будто я одна остро переживаю, насколько сильно затянулись ограничения.
Блокировки серьезно усложнили мне жизнь — и с точки зрения доступа к информации, и в плане связи с близкими. Есть ощущение, что над тобой нависла серая туча, и голову уже не поднять. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и смиришься с новой реальностью, хотя очень не хочется.
О планах заблокировать доступ пользователям с включенным VPN и отслеживать такие подключения я знаю лишь по верхам. Осознанно новости сейчас почти не читаю — морально тяжело. Постепенно приходит понимание, что приватность исчезает, а повлиять на это ты никак не можешь.
Единственная надежда — на то, что существует неформальное сообщество, которое разрабатывает новые инструменты обхода цензуры. Когда‑то VPN‑сервисов тоже не было, но они появились и долгое время успешно работали. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с дальнейшими ограничениями, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — это как вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии в России использовалось огромное количество решений от зарубежных вендоров. Интернет развивался очень быстро, высокие скорости были доступны не только в Москве, но и в регионах. Операторы связи предлагали безлимитные тарифы мобильного интернета по очень низкой цене.
Сейчас картина иная. Наблюдается деградация сетей: оборудование устаревает, его замена запаздывает, поддержка слабая, развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета сложно. Особенно это заметно на фоне отключений связи, которые вводят из‑за угрозы беспилотных атак: мобильные сети в такие моменты глушат, а полноценной альтернативы нет. Люди массово подают заявки на подключение проводного интернета, операторы перегружены, сроки растут. Сам я уже полгода не могу провести интернет на дачу. С точки зрения технической инфраструктуры интернет явно откатывается назад.
Все эти ограничения в первую очередь бьют по удаленной работе. Во время пандемии многие компании убедились, что это удобно и экономически выгодно. Сейчас же из‑за отключений связи сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, компаниям снова приходится арендовать дополнительные помещения.
Наша фирма небольшая, и мы используем собственную инфраструктуру: не арендуем чужие серверы и не опираемся на внешние облака.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нельзя. VPN — это технология, а не один‑два сервиса. Запретить ее целиком — все равно что отказаться от автомобилей и пересесть на телеги. В современных условиях это практически нереализуемо: многие банковские системы построены именно на таких протоколах. Полная блокировка привела бы к остановке банкоматов и платежных терминалов — жизнь просто замерла бы.
Скорее всего, продолжатся точечные блокировки отдельных сервисов. Поскольку мы используем собственные решения, предполагаю, что в рабочем процессе это нас заденет мало.
Что касается «белых списков», сама идея мне кажется логичной: для повышения защищенности сетей государство отбирает ограниченный набор ресурсов, которые доступны даже во время отключений. Но этот механизм сейчас устроен непрозрачно: в него включено ограниченное число компаний, что создает почву для неравной конкуренции и коррупционных рисков. Бизнесу нужен понятный и прозрачный порядок попадания в такие списки.
Если компании удается попасть в «белые списки», ее сотрудники могут удаленно подключаться к внутренней инфраструктуре и через нее выходить к необходимым ресурсам, в том числе зарубежным. При этом сами иностранные сервисы в списки, скорее всего, включать не будут — доступ к ним возможен только опосредованно.
Я в целом спокоен по поводу дальнейшего ужесточения ограничений и исхожу из того, что для любой технической проблемы существует решение. Вводят новые блокировки — значит, придется искать новые способы их обойти.
Часть мер я понимаю: ограничения ради снижения риска атак с использованием беспилотников или блокировки экстремистского контента в нынешних условиях кажутся властям логичными. Но запрет крупных платформ и популярных соцсетей выглядит, по моему мнению, демонстрацией слабости. Вместо соревнования за внимание пользователей и попытки донести свою позицию на тех же площадках выбран путь тотального ограничения.
Инициативы по блокировке доступа к сервисам на устройствах с включенным VPN я оцениваю отрицательно. Например, я сам использую VPN‑клиент на телефоне, чтобы безопасно подключаться к рабочей инфраструктуре и оперативно решать задачи. Такой VPN не имеет отношения к обходу цензуры, но формальные инструкции этого не различают. Возникает вопрос: кто и как будет определять, какой VPN «правильный», а какой «плохой»?
Прежде чем вводить жесткие запреты, логичнее было бы опубликовать понятный перечень разрешенных решений и дать бизнесу время на адаптацию. Сейчас же новые правила часто появляются внезапно, когда инфраструктура к ним еще не готова, и это провоцирует раздражение у пользователей и компаний.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Для меня последние ограничения не стали неожиданностью. Во многих странах власти стремятся выстроить суверенный интернет и получить полный контроль над национальным сегментом сети. Китай сделал это одним из первых, сейчас похожие процессы идут и в России, и, вероятно, будут развиваться в других государствах.
Да, это раздражает: блокируются привычные сервисы, отечественные аналоги пока далеки по удобству, ломаются устоявшиеся пользовательские привычки. Но теоретически многие решения можно заменить. В стране много талантливых программистов — вопрос, насколько у властей есть желание опираться на их потенциал.
В рабочем плане последние блокировки почти не сказались. В компании давно сделали ставку на собственный мессенджер и внутреннюю экосистему, поэтому от сторонних сервисов мы не зависим. Коммуникация внутри организована через корпоративный чат с каналами, тредами и богатым функционалом реакции — чем‑то напоминает западные решения, которыми пользовались раньше.
Некоторые западные нейросетевые сервисы доступны через корпоративные прокси, но самые новые инструменты — например, ИИ‑агенты, пишущие код, — заблокированы службой безопасности из‑за риска утечки исходников. Зато компания активно развивает собственные модели: внутренние чат‑боты и помощники появляются почти каждую неделю, и разработчики используют их без особых претензий.
Как разработчику мне, по сути, все равно, работают ли в стране те или иные зарубежные сервисы: рабочие инструменты останутся на месте. Но как обычному пользователю неудобно, что приходится каждые двадцать минут включать и выключать VPN. У меня нет гражданства РФ, поэтому многие политические решения воспринимаются прагматично: главное чувство — бытовое неудобство.
Стало сложно общаться с родными за границей: часть привычных приложений либо заблокирована, либо работает нестабильно. Пока вспоминаешь, какой сервис поддерживается, и настраиваешь защиту, уходит масса времени и сил. Есть новые мессенджеры, которые предлагают в качестве замены, но друзья и родственники не всегда готовы их устанавливать — люди боятся слежки и не доверяют малоизвестным приложениям.
В целом жить в России стало менее удобно, но я не уверен, что это станет решающим мотивом для отъезда. В повседневности интернет нужен мне в основном для работы, а рабочие сервисы трогать в последнюю очередь. В остальном — мемы, короткие видео, развлечения. Переезжать из‑за того, что ограничили доступ к рилсам, кажется странным.
Сложно даже представить, до какой степени должен быть закрыт интернет, чтобы это толкнуло меня на переезд. Раньше я бы сказал, что уйду, если заблокируют крупные игровые платформы, потому что много играл, но сейчас стараюсь проводить за играми меньше времени. Пока стабильно работают базовые инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — желания срочно уезжать нет.
«Ограничения бьют по тем, кто уехал, и подталкивают к отъезду тех, кто остался»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большая часть используемых нами сервисов была переведена на внутренние корпоративные продукты или оставшиеся доступными аналоги. От программ зарубежных брендов, которые ушли с российского рынка и запретили использовать свой софт, компания начала отказываться еще в 2022 году. Тогда поставили цель — максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Часть инфраструктурных вещей, например системы отправки метрик, теперь полностью свои. Но есть области, где полного импортозамещения добиться невозможно: экосистему крупных производителей устройств, таких как Apple, приходится учитывать и подстраиваться под их требования.
Блокировки популярных VPN‑сервисов напрямую нас почти не задели: у банка свои протоколы и каналы. Прецедентов, когда кто‑то не мог подключиться к рабочему VPN из‑за внешних ограничений, пока не было.
Куда сильнее сказываются эксперименты с «белыми списками». Когда их тестировали в Москве, многие пользователи внезапно оказывались без связи, едва выехав из дома, хотя ранее могли рассчитывать на стабильный мобильный интернет в любой точке города.
При этом внутри банка ведут себя так, словно ничего принципиально не изменилось. Новых подробных инструкций, как действовать в случае массовых отключений, практически нет. Формально у руководства есть повод вернуть людей в офисы, сославшись на риски при удаленной работе, но пока сотрудники продолжают работать из дома.
От популярного мессенджера для внутренних нужд банк отказался еще в 2022 году. Тогда в один день всем сотрудникам объявили, что корпоративная переписка переезжает в специально разработанный внутренний чат. При этом сразу предупредили: продукт сырой, система не готова к нагрузке, придётся потерпеть несколько месяцев. Часть проблем впоследствии решили, но по уровню удобства это всё равно не замена привычному сервису.
Некоторые коллеги купили самые дешевые смартфоны на Android и установили туда только корпоративные приложения — видимо, опасаясь слежки за личными устройствами. На мой взгляд, эта тревога во многом иррациональна, особенно в случае с iOS, где возможности скрытого наблюдения сильно ограничены.
Я видел методические рекомендации, которые предполагают, что компании должны выявлять использование VPN у клиентов — в том числе на айфонах. Реализовать это в полном объеме на iOS практически невозможно: платформа закрыта, разработчикам доступен ограниченный функционал, а отслеживать, какими именно программами пользуется человек, реально только на взломанных устройствах.
Предлагаемая схема с запретом доступа к приложениям при включенном VPN выглядит странно и с точки зрения банков: непонятно, как отличить человека, реально находящегося за рубежом и пытающегося перевести себе деньги, от пользователя, который просто подключился через VPN. Кроме того, многие сервисы давно предлагают раздельное туннелирование, когда часть приложений работает в обход VPN, а часть — через защищенный канал. С технической точки зрения бороться с этим очень сложно и дорого.
Я отношусь к подобным инициативам резко негативно и сомневаюсь, что их получится реализовать на сто процентов. Технические средства блокировок уже сейчас работают с перебоями, время от времени давая пользователям возможность зайти на ранее ограниченные ресурсы без всяких обходов. На этом фоне сценарий с массовым внедрением «белых списков» выглядит более реальным и именно поэтому пугает: открыть доступ к нескольким разрешенным сайтам всегда проще, чем поддерживать тонкую настройку сложной системы фильтрации.
Единственное, на что хочется надеяться, — что большинство сильных инженеров, способных построить максимально эффективную инфраструктуру для тотальной цензуры, либо уехали, либо не готовы работать над такими проектами по моральным соображениям. Хотя, возможно, это слишком оптимистичный взгляд.
Сначала у меня был скепсис: казалось, что регулятор не способен наладить масштабные блокировки. Но после внедрения «белых списков» стало ясно, что технические возможности растут. Меня пугает перспектива, при которой я не смогу даже скачать нужную среду разработки, потому что соответствующие ресурсы просто не будут входить в разрешенный перечень.
Помимо основной работы у меня есть личные проекты, связанные с ИИ. Доступ к современным нейросетям и так затруднен: многие сильные модели официально недоступны в России. С некоторыми из них моя продуктивность возрастает в разы: я могу делать в десять–двадцать раз больше задач за то же время. Если доступ к таким инструментам полностью перекроют, я подведу своих заказчиков. В подобной ситуации мне, вероятно, пришлось бы задуматься об отъезде.
И так раздражает необходимость держать VPN включенным круглосуточно — вплоть до того, что даже мессенджером нельзя пользоваться без дополнительных настроек. Моя работа напрямую завязана на интернет, и чем он менее свободен, тем сложнее жить и работать.
«Свободный интернет — это не привилегия меньшинства»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
Я очень болезненно переживаю постепенное разрушение свободного интернета — от происходящего внутри крупных IT‑корпораций до решений, принимаемых на государственном уровне. Складывается впечатление, что всё подряд пытаются ограничить и заблокировать, параллельно выстраивая инфраструктуру для постоянного контроля. Особенно страшно, что регуляторы становятся все более компетентными и могут послужить примером для других стран. Не исключаю, что через какое‑то время подобные практики начнут распространяться и в Европе.
Жить в России и при этом работать на иностранную компанию становится все сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к нему напрямую через приложение нельзя, а соединить один VPN‑клиент с другим оказалось проблематично. Пришлось в срочном порядке покупать новый роутер, поднимать на нем собственный VPN, а уже через него входить в рабочий канал. Фактически я работаю «через два туннеля».
Если режим «белых списков» будет введен повсеместно и жестко, я, скорее всего, потеряю возможность нормально выполнять свои обязанности. Тогда останется либо придумывать еще более сложные технические обходы, либо уезжать.
К российским крупным IT‑компаниям у меня давно накопилось много вопросов. Когда‑то это были места, куда хотелось попасть ради интересных задач и сильных команд. Сейчас значительная часть специалистов, для которых свобода интернета была ценностью, уже ушла или уехала. Компании продолжают работать, но ощущение, что там больше не осталось людей, готовых сопротивляться давлению и цензуре, не покидает.
Крупные отечественные сервисы по‑прежнему впечатляют техническим уровнем, там решают действительно сложные задачи. Но всё это перекрывается их тесным сращиванием с государством, которое многие айтишники раньше воспринимали как источник абсурдных инициатив и непонимания цифровой среды. Теперь же власть и крупный технологический бизнес фактически выступают единым фронтом.
Телеком‑рынок тоже сильно концентрирован: несколько крупных игроков контролируют критическую инфраструктуру, и этим относительно легко управлять извне. Работать в таком контуре я не готов и не испытываю доверия к этим компаниям.
Я видел, как уходили из страны компании, которые считались гордостью российского IT‑рынка. Они разорвали юридические и деловые связи, хотя добились огромного успеха на мировом уровне. Было грустно наблюдать этот процесс, но удивления он не вызвал.
Ресурсы, которыми располагают сейчас органы, отвечающие за блокировки, откровенно пугают. Им удалось добиться расширения полномочий, заставить провайдеров устанавливать необходимое оборудование — а это, помимо прочего, приводит к росту стоимости интернета для конечных пользователей. По сути, граждане сами оплачивают создание инфраструктуры для слежки и цензуры.
Сегодня у регулятора уже есть техническая возможность в любой момент включить режим «белых списков» — фактически ограничив доступ к сети несколькими десятками разрешенных ресурсов. Пока еще существуют малоизвестные протоколы и хаки, позволяющие обойти это, но нет ничего такого, что принципиально невозможно заблокировать при достаточном желании.
Интернет‑провайдеры нередко демонстрируют полную лояльность: некоторые уже предлагают отдельно тарифицировать международный трафик, фактически подталкивая к разделению сети на «внутреннюю» и «остальной мир».
Тем, кто хочет сохранить доступ к свободному интернету, я бы посоветовал поднимать собственные VPN‑сервера. Это не так сложно и относительно недорого: существуют протоколы, которые сложно отследить и заблокировать, и они, скорее всего, будут работать даже при жестком режиме «белых списков». Один сервер может обслуживать большое количество пользователей.
Важно помогать окружающим не терять доступ к информации. Стратегия регуляторов строится на том, чтобы сделать свободный интернет недоступным для большинства. Массовые, простые в использовании VPN‑решения уже в значительной мере заблокированы, и люди, не готовые разбираться в сложных настройках, переходят на одобренные государством сервисы и мессенджеры.
Даже если кому‑то удается найти альтернативный мессенджер и обрадоваться, что он снова может переписываться без VPN, реальной победы в этом нет: часть аудитории уже отвели от нежелательной площадки, и с точки зрения властей задача выполнена. Регулятор работает на большинство, а не на то, чтобы контролировать абсолютно каждого.
С технической точки зрения я чувствую себя достаточно уверенно и знаю, как обеспечить себе доступ к нужным ресурсам. Но это не повод радоваться. Свободный обмен информацией имеет значение только тогда, когда доступ к нему есть у значительной части общества. Если он становится привилегией меньшинства, можно считать, что эту битву уже проиграли.
